elodialla

elodialla @ 2009-10-08T17:05:00

2009-10-08T13:05:59Z

elodialla @ 2009-10-08T17:01:00

2009-10-08T13:02:31Z

Леопард

2009-06-24T12:54:27Z

Леопард

Колдовством и ворожбою
В тишине глухих ночей
Леопард, убитый мною,
Занят в комнате моей.

Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая темнота.

Поздно. Мыши засвистели,
Глухо крякнул домовой,
И мурлычет у постели
Леопард, убитый мной.

— По ущельям Добробрана
Сизый плавает туман,
Солнце, красное, как рана,
Озарило Добробран.

— Запах меда и вервены
Ветер гонит на восток,
И ревут, ревут гиены,
Зарывая нос в песок.

— Брат мой, брат мой, ревы слышишь,
Запах чуешь, видишь дым?
Для чего ж тогда ты дышишь
Этим воздухом сырым?

— Нет, ты должен, мой убийца,
Умереть в стране моей,
Чтоб я снова мог родиться
В леопардовой семье. —

Неужели до рассвета
Мне ловить лукавый зов?
Ах, не слушал я совета,
Не спалил ему усов!

Только поздно! Вражья сила
Одолела и близка:
Вот затылок мне сдавила,
Точно медная, рука…

Пальмы… с неба страшный пламень
Жжет песчаный водоем…
Данакиль припал за камень
С пламенеющим копьем.

Он не знает и не спросит,
Чем душа моя горда,
Только душу эту бросит,
Сам не ведая куда.

И не в силах я бороться,
Я спокоен, я встаю,
У жирафьего колодца
Я окончу жизнь мою.

Николай Гумилев

"О Жизни, Искусстве и о Произведениях Иоганна Себастьяна Баха." И.Н. Форкель

2009-06-15T08:10:49Z

Все, что в ранних сочинениях Баха было данью господствовавшему тогда вкусу, ныне устарело; но в его более поздних произведениях - и вообще там, где он черпал мелодии из внутреннего источника искусства без оглядки на моду, - все и поныне остается столь свежим и новым, словно эта музыка создана не далее как вчера. Но ведь нет ничего более недолговечного и изменчивого, чем вкус, всецело связанный с тем или иным временем, как и вообще все, что именуется модой.

elodialla @ 2009-03-03T12:25:00

2009-03-03T09:26:51Z

Данила Мусихин. Кларнет

2009-01-22T10:52:15Z

Концерт Alizbar'a в Москве. Кельтская Арфа

2009-01-19T07:58:13Z

Alizbar. Кельтская Арфа
19 января понедельник 19:00
Концерт в Центральном Доме Ученых
Адрес: г. Москва, м. Кропоткинская, ул.Пречистенка, 16.
Телефон: 637 45 55
http://alizbar-harp.com

Аромат Музыки

2008-12-26T09:05:29Z

…Музыка всегда пахнет по-разному, это тысячи звуков и оттенков, созвучия пряностей и горьковатые переливы - я практически синестетик в её отношении…

Первая мысль, которая возникла у меня в голове, при виде, на мой взгляд, просто прекрасного, по истине завораживающего оборота слов как "Аромат Музыки" - это нечто неописуемое: в голове проносятся вихри воздуха, звездное небо, аромат сладких конфет, растрепанные волосы. Почему-то всплывает ролик, что подарил на 8 марта знакомый своим подругам. В душе при упоминании слов "Аромат Музыки" наступает безмятежность, покой, равновесие. В голове возникает картинка зеленого луга, и ты посреди него лежишь, раскинув руки, и всматриваешься в голубое небо, где медленно плывут белые облака и теплый воздух, смешанный с ароматом весеннего цветения, ласково гладит лицо. "Аромат Музыки" это когда в плеере твои любимые треки и время останавливается, и ты теряешься в сознании. Когда мурашки бегают от головы до пяток, а душа наполняется светом.

Духи, салон, пастельные тона…

Вкус рождественских пряников в Финляндии и новогодние мелодии, звон колокольчиков, которые у оленей на шее, возможно потому, что скоро новый год и я только вернулась из Финляндии.

Первое, что возникло - это дождь из розовато-красных лепестков роз, падающих на скрипку, на атласной ткани, а далее, когда дочитала до строк "фильм, картина...", ассоциации несколько помрачнее: маленькая, бедно убранная комнатка, с трудом пробившийся луч света, худенький мальчик, стоящий в холщевой, не по размеру длинной рубахе, держащий в руках скрипку, одним словом намек на Паганини, на тяжелый труд скрипача, стоящий за великой музыкой, вкус "непосильного труда".

Аромат музыки? Вот уж что лично у меня ассоциаций не вызывает, во всяком случае, сходу, так это музыка-запах. Хотя... "Аромат женщины" фильм такой был. Там слепой бывший военный потрясающе ухаживал за женщинами и неотразимо танцевал танго. За подробностями марок духов, которыми он восхищался, к первоисточнику. Давно смотрела. А так... Смотря, какая музыка: восточная - опиум, гашиш, ароматы роз и восточных сладостей. Песни шаманов - запахи трав, морозного воздуха и влажной земли... Ну вот, а говорила, ничего:) …

Почему-то представился саксофон, а за ним шлейф из осенних листьев и ноток. А запах при этом фруктовый! :) О, как! А пока писала, вспомнилась картинка: у нас дома уже давным-давно стоит коробка из-под шоколадных конфет (маме она очень нравиться, потому и не выбрасываем), так вот на ней скрипка, сбоку большие ромашки и конфетки. И всё это на кремовом фоне (с золотыми нотками) переходящим в коричневый, под цвет скрипки.
А на работе спросила у девчонок, так у одной - это ассоциации с малиной, а вторая вытаращила глаза и сказала, что это невозможно представить, но, подумав, сказала, что это должно быть связано с природой! :)

Аромат костра… Нет, если слышится музыка, то сразу не возникает аромат... Сразу возникает образ, а уже потом...
Вот, например, гитара... Сладковатый запах страстного одиночества, и ночи, где звучит почти невозможное "я люблю тебя"...
А если это рояль, то это аромат крепкого кофе в директорской, и звуки, звуки вокруг, их столько же, сколько и разговоров о ней, о музыке...
А если это оркестр, то возникает образ оперы, с терпкими дорогими духами обитательниц партера и их разноязыкая речь....
А если это арфа... то вспоминается теплый запах родного плеча, в которое можно уткнуться, где-то между ключицей и шеей, и замереть, пока длятся объятия...
А если это романс, то ощущаешь горький запах костра и свежесть вечера, и легкий запах близкой реки, которая сама по себе уже музыка...

Я почему-то сразу вспомнила книгу "Парфюмер". Ты хитро взяла музыку и аромат. Именно эти две вещи чаще всего напоминают мне о различных событиях в моей жизни. Поэтому мне проще сказать какие у меня ассоциации с конкретным ароматом или той или иной музыкой.

Ну, аромат может быть совершенно разный, в зависимости от самой музыки, настроения, погоды и т.д. Но вот один раз я слушал музыку, очень глубокую, и мне показалось, что эта музыка имеет аромат молока матери. Я не помню этот аромат уже, но вот так показалось.

Аромат музыки – аромат лака скрипки Страдивари. На самом деле – это аромат буфета в консерватории... :)

Наверное, "Времена Года" А. Вивальди.

Это запах Корицы и Яблок в Рождественский вечер, когда все подарки уже упакованы и в серебряном узоре окна отражаются радужные Огоньки елки. Это Желудь у тебя в кармане, который уже давно треснул, и который пора бы посадить, но ты никак не можешь с ним расстаться. Это мягкий Мох с капельками Изумрудов и Бриллиантов, который так хочется погладить, и чтобы продлить удовольствие, ты специально медлишь. Это янтарные Слезы сосны. Это тягучий Гречишный Мед. Это гимн диких варяжских Ветров. Это Фьорды. Это Норны. Это Один и Валькирии. Это Бах и Орган. Это Волынка. Это Сказки Арфы. Это Вересковые Поля, в которых так хочется утонуть. Это Васильковая Шаль неба утром и Тяжелый Бархат ночью. Это медный диск Луны. Это россыпь Звезд. Это Рояль, брошенный в шторм на берегу океана. Это Шелк Песка сквозь пальцы. Это Пегасы. Это Единороги. Это Друиды. Это Фениксы и Грифоны. Это Драконы. Это Ирландия. Это Эльфы с их острыми ушками и меткими Луками. Это когда часами можешь слушать любимую Мелодию. Это Лучи Солнца сквозь Мозаику Витражей. Это бесконечные Шпили Готики ввысь. Это Молоко и Шоколад. Это два любимых Такта в пьесе, ради которых ты ее и выучиваешь. Это Вкус Мяты. Это дикое поле Васильков, Колокольчиков, Маков и Ромашек. Это СПб. Это магазин часов, в котором случайно обнаружена старая Арфа. Это мягкие заячьи Ушки. Это резной Буфет из Дуба в антикварной лавке. Это Звон хрустальных подвесок на люстре. Это Капельки Росы на Клевере. Это Звон Колоколов и Золото Куполов. Это черная Горлица-свистулька, которую так приятно просто держать в руках. Это Варган, который ты всегда носишь с собой. Это Запах свежескошенной Травы Летом. Это Запах опавших Листьев Осенью. Это Хруст Снега Зимой. Это когда идешь по первому снегу, на котором еще нет ни одного следа. Это звонкие Капельки Весной. Это клетчатый Плед. Это Стук каблучков на ирландской вечеринке в московском пабе. Это Очередь перед концертом на твою любимую группу. Это когда тело немеет, и ты не можешь даже рукой пошевелить. Это когда Сердце замирает. Или когда так стучит, что кроме его стука ничего не слышишь. Это Волшебница Талого Снега. Это Ирландские Саги. Это цветные Витражи на Новослободской. Это мозаичные Потолки на Комсомольской. Это Люстра на Площади Революции. Это Ладожский Вокзал в Питере. Это акриловые Краски. Это твоя первая Картина крестиком. Это Полное Собрание Сочинений любимого автора. Это Винни-Пух и его "пурум-пурум". Это Зеленые Рукава. Это оранжевая Черепица крыш старого города. Это вечерний Туман над лугом, в котором так хочется потеряться. Это когда собираешь Чернику в лесу. Это Кельтские Узоры в болотно-коричневых тонах. Это Качели. Это Жемчужные Брызги Фонтанов. Это розовый Бегемот из мультика. Это пятнистый Жираф. Это кучерявая Овечка Долли. Это Венок из Одуванчиков. Это шлепать босиком по Лужам. Это пиала Зеленого Чая. Это соленые Брызги Моря и Замки из Песка. Это Стаи лебедей на дальнем мысе. Это веселое потрескивание дров в Камине. Это Мыльные Пузыри. Это Воздушные Шарики. Это когда "...до того светло, что даже света не различаю я". Это когда приходит смс’кой: "Почему ты сказал, что я сбился с пути? Я иду среди роз. Разве заблудится тот, кто вошел в розовый сад?". Это "где б мне взять имя ветра, который возвращает странников к дому? ". Это "отвязал бы луну от причала, чтобы тоже домой возвращалась". Это "терпкий ладан октябрьской луны". Это "монистовый звон монгольских стремян – ветрами рожден и ливнями прян". Это "оливковый лен". Это "из кувшина через край льется в небо молоко". Это "Двери Тамерлана". Это "Лента в волосах". Это "Богиня Иштар". Это Лада. Это "нанизав на паутинку, заплету себе в косу и солению слезинку, и медвяную росу". Это "Nocturne". Это "Last fallen leaf". Это Моцарт. Это Lacrimosa. Это Tilo Wolff и Anne Nurmi. Это Горизонт на краю Неба и Моря. Это Облака как Крылья Ангела. Это Все и до Бесконечности… Это Свобода. Это все, что тебе так дорого. Наверное… это Счастье. Счастье, которое ты Видишь, Слышишь, Чувствуешь и … Помнишь Всегда.

Угощайтесь и угощайте :)

Аромат розы, фильм с Аль Пачино "Запах Женщины" (почему-то пришёл в голову), "Лунная соната". И ещё мне представляется медленная минорная мелодия.

Концерты Alizbar'a в Киеве. Январь 2009 год.

2008-12-26T08:04:30Z

Alizbar. Кельтская Арфа

http://alizbar-harp.com
http://alizbar.livejournal.com/
http://www.myspace.com/alizbarharp
http://www.youtube.com/alizbar

http://www.annsannat.com/
http://community.livejournal.com/annsannat/

http://vkontakte.ru/id5643789
http://vkontakte.ru/club2110328

10 января суббота
Библиотека им. Н. Забилы
Начало в 17.00
Вход – 35 гр.
Проспект Науки 4
Ехать 1-м троллейбусом до фабрики «Рошен». Полукруглое здание напротив фабрики.

11 января воскресенье
ДК "Росток"
Начало в 19.30
Вход - 35 гр.
ул. Гарматная 26/2

12 января понедельник
Музей Леси Украинки
Начало в 18.00
Вход - 35 гр.
ул. Саксаганского 97

13 января вторник
Гуманитарный корпус НПУ им. Драгоманова (Педагогического университета)
Начало в 19.00
Вход – 35 гр.
Студентам НПУ им. Драгоманова - бесплатно (вход по студенческим билетам)
Тургеневская 8/14, 2 этаж, актовый зал.

Дополнительная информация:
Елена
http://vkontakte.ru/profile.php?id=17819584

Концерт Alizbar'a в Москве. Кельтская Арфа

2008-12-25T14:17:36Z

Alizbar. Кельтская Арфа

26 декабря пятница
Психологический Институт
http://www.pirao.ru/ru/contacts.php
Начало в 18.00

Адрес:
ул. Моховая, д. 9, строение 4
м. Библиотека им. Ленина, м. Боровицкая, м. Александровский сад
Выйти на Моховую улицу. Напротив Манежа проход через двор Факультета журналистики МГУ, в глубине дворика, налево от памятника М.В. Ломоносову зеленый трехэтажный особняк ПИ РАО.

http://www.alizbar-harp.com
http://www.youtube.com/alizbar
http://www.myspace.com/alizbarharp
http://alizbar.livejournal.com/profile

http://www.annsannat.com/
http://community.livejournal.com/annsannat/

http://vkontakte.ru/id5643789
http://vkontakte.ru/club2110328

elodialla @ 2008-12-18T17:20:00

2008-12-18T14:21:06Z

А. Мейчен. Розовый сад

2008-11-21T11:47:54Z

И тогда, неслышно ступая босыми ногами, она приблизилась к окну, распахнула его и выглянула в ночной сад. Комната позади нее была окутана таинственным полумраком. Стулья и столики приняли зыбкие колеблющиеся очертания; на расшитых индийских гардинах, драпирующих двери, дрожал чуть заметный призрачный отблеск тальковых лунных лучей. Цвет желтых шелковых занавесей, обрамляющих кровать, еле угадывался в сумраке спальни, а подушка и простыни лежали смутным молочно-белым облаком.

Она снова повернулась к окну и увлажненными от нежности глазами стала смотреть на озеро, смутно мерцавшее в глубине сада. Она не могла спать и даже просто лежать в постели. Было поздно, прошла уже большая часть ночи, но она не могла спать. Серп луны медленно поднимался сквозь тонкие, как паутинка, облака, тянувшиеся длинной грядой от востока к западу. Из темной воды струился бледный свет, словно восходила из глубины еще одна неведомая планета.

Она смотрела вдаль глазами, ждущими чуда, и видела легкое колыхание тростника у восточного берега. Его темная зубчатая стена, увенчанная копьями стеблей, была пронизана трепетными бликами, будто инкрустация серебром и жемчугом по резному черному дереву, и ущербная луна державно стояла в центре неколебимого покоя небес.

Под сенью тростника слышалось сонное перекликание и тихий плеск — это водоплавающие птицы уже почувствовали приближение рассвета. Посередине озера возвышался белый пьедестал с золотым орнаментом, и на нем, весь облитый лунным сиянием, стоял мраморный ангел со свирелью у губ.

За озером раскинулся старинный парк, постепенно переходящий в дикий лес. Его совсем скрыла густая тень облака, проплывающего под серпом луны. А за лесом, далеко-далеко вставали едва различимые силуэты гор, серые полосы облаков и крутой, уже слегка побледневший небосклон. Она пристально глядела туда задумчивыми глазами, окунувшись в тишину, затерянная в волнах полутеней и полусвета. И в прохладу туманного, пронизанного серебром воздуха она простирала свои тонкие белые руки и не узнавала их.

Отвернувшись от окна, она сложила себе на персидском ковре диван из подушек и пол усидела-полулежала там, неподвижная и сосредоточенная, словно поэт, грезящий под розовым кустом в волшебном краю. Да, в природе нет ничего реального, только мерцающий флер видений, трепет переменчивых фигур и пятен света. Он говорил ей, что есть лишь одна сущность, одна наука, одна религия — и назвал ей это великое слово. Он говорил, что внешний мир — не что иное, как игра светотени, которая то скрывает, то обнаруживает истину. И теперь она в этом убедилась.

Он говорил ей, что восторг души — это путь проявления невыразимых тайн того мира, который выше разума, который постигается только чувством, — и теперь она в это верила. Она никогда не сомневалась ни в одном его слове, с первого момента их встречи месяц назад. Она взглянула тогда вверх, потому что сидела у самой воды в увитой цветами беседке, а отец спускался по тропинке меж розовых кустов, ведя к ней незнакомца, тонкого и темноволосого, с острой бородкой и меланхоличными глазами. Когда она подала ему руку, он что-то тихо произнес, и она услышала не совсем понятные стихотворные строки, прозвучавшие словно эхо отдаленной музыки. Потом он повторил ей те слова еще раз:

Почему ты сказал, что я сбился с пути? Я иду среди роз.

Разве заблудится тот, кто вошел в розовый сад?

Любящий в доме любимой не одинок..

Я среди роз. Почему ты сказал, что я сбился с пути?

Его голос, читающий странные стихи, захватил ее. В ней вспыхнул восторг совершенного знания. И вот сегодня, когда она глядела из окна в серебристый сумрак ночи, к ней снизошло понимание того, что прежний мир больше не существует. Отныне она не являлась частицей этого сада, этого озера, этого леса и всей той жизни, которой жила до сих пор. На память пришла еще одна строка, которую произнес он:

Королевство туманное Я

Мы покидаем, и дом твой разрушен.

Сначала это прозвучало почти бессмыслицей — если он вообще способен говорить бессмыслицу. Но теперь она въявь ощущала эти слова и дрожала от их значения. Это сама она ныне разрушена. По его приказу она уничтожила свои прежние чувства и мысли, все что любила и что отвергала, все те привязанности и привычки, которые унаследовала от родителей. Прежняя жизнь теперь полностью отброшена прочь.

Стало светать, и когда восток заалел, она уснула, прошептав в полузабытьи: «Почему ты сказал, что я сбился с пути?»

Перевод О. Дудоладовой

Джордж Гордон Байрон (1788-1824)

2008-11-12T09:12:29Z

Элегия на Ньюстедское Аббатство

                                        Это голос тех лет, что прошли;
                                        Они стремятся предо мной
                                        со всеми своими деяниями.

Оссиан

[...] Замолкла арфа, голос лиры стих,
Вовек рукой не двинет минстрель бледный,
Он не зажжет дрожащих струн своих,
Он не споет, как славен лавр победный [...]

***

[...] Ресницы в блеске черноты,
Бывало, на щеку скользят,
Как перья ворона на снег [...]

Лакин-и-Гер

                  Прочь, мирные парки, где преданы негам,
                     Меж роз отдыхают поклонники моды!
                  Мне дайте утесы, покрытые снегом,
                     Священны они для любви и свободы!
                  Люблю Каледонии хмурые скалы,
                     Где молний бушует стихийный пожар,
                  Где, пенясь, ревет водопад одичалый:
                     Суровый и мрачный люблю Лок-на-Гар!

                  Ах, в детские годы там часто блуждал я
                     В шотландском плаще и шотландском берете,
                  Героев, погибших давно, вспоминал я
                     Меж сосен седых, в вечереющем свете.
                  Пока не затеплятся звезды ночные,
                     Пока не закатится солнечный шар,
                  Блуждал, вспоминая легенды былые,
                     Рассказы о детях твоих, Лок-на-Гар!

                  "О тени умерших! не ваши ль призывы
                     Сквозь бурю звучали мне хором незримым?"
                  Я верю, что души геройские живы
                     И с ветром летают над краем родимым!
                  Царит здесь Зима в ледяной колеснице,
                     Морозный туман расстилая, как пар,
                  И образы предков восходят к царице -
                     Почить в грозовых облаках Лок-на-Гар.

                  "Несчастные воины! разве видений,
                     Пророчащих гибель вам, вы не видали?"
                  Да! вам суждено было пасть в Кулодене,
                     И смерть вашу лавры побед не венчали!
                  Но все же вы счастливы! Пали вы с кланом,
                     Могильный ваш сон охраняет Брэмар,
                  Волынки вас славят по весям и станам!
                     И вторишь их пению ты, Лок-на-Гар!

                  Давно я покинул тебя, и не скоро
                     Вернусь на тропы величавого склона,
                  Лишен ты цветов, не пленяешь ты взора,
                     И все ж мне милей, чем поля Альбиона!
                  Их мирные прелести сердцу несносны:
                     В зияющих пропастях больше есть чар!
                  Люблю я утесы, потоки и сосны,
                     Угрюмый и грозный люблю Лок-на-Гар!

Молитва Рыцаря. Lasombra

2008-11-10T07:12:16Z

Мой лучезарный господин,
Пред алтарем твоей души
Дозволь мне преклонить колени.
Услышь мольбу скорбящей тени!
Я твой неверный паладин…

Как ангел с огненным мечом,
Ты низойди для отмщенья
И оборви мои мученья.
Твой гнев мне будет наказаньем,
Я сгину в пламени твоем.

Но во сто крат сильней огня
Мне слезы сердце обжигают...
Внимательный и нежный взгляд
Сквозь них мне в душу проникает,
И в нем прощенье вижу я.

elodialla @ 2008-10-10T11:43:00

2008-10-10T07:45:18Z

Войнич Этель Лилиан."Сними обувь твою"

2008-10-09T10:55:40Z

[…] Да, когда разговариваешь с этим ребенком, надо взвешивать каждое слово. Уголки его чутких губ уже опустились, и острая жалость вновь проникла в душу Беатрисы. Она поспешила успокоить его:
     - Нет-нет, дружок, не тревожься, он скоро поправится. Просто у него болит нога. Это и понятно: ему досталось куда больше, чем Гарри. На той неделе ты уже сможешь повидать его, но прежде постарайся привыкнуть звать его просто Дик. Он еще и не знает, что у него есть новый брат. Ну, мне пора идти к нему. А это тебе. - И она положила возле его тарелки блестящую монету в полкроны.
     Он широко раскрыл глаза.
     - Прошу прощенья, мэм, а что мне с ней делать?
     - Что хочешь. Купи себе в Падстоу, что понравится. - Он вышел из-за стола как зачарованный, крепко зажав в руке монету. Проснувшись утром, он в первую минуту решил, что все вчерашнее было просто сном. Во сне чего только не увидишь. Но сейчас-то уж он не спит, а сон все продолжается: карета, как для господ; колбаса и малиновое варенье на завтрак; всем новая одежа; и полкроны - настоящая серебряная монета, и можно купить что захочешь, и никто ничего не скажет.
     Он вернулся вечером, сытно пообедав, нагруженный свертками и пакетами; глаза его слипались, но на губах блуждала улыбка: какой чудесный был день! […]

- Ну-ка, посмотрим, что ты там накупил. Вон сколько у тебя свертков. Башмаки, это хорошо. Будем надеяться, что они достаточно крепкие, не то они живо изорвутся на здешних камнях. А вот и блузы. Полные костюмы для Джима и для Джонни - такие же, как твой. Хорошо, когда мальчики в блузах, - куртки не пачкаются, и матери меньше работы. А в корзине что за пакетики?
     - Подарки, сэр.
     - Ого, подарки! А откуда они взялись?
     - Миссис Телфорд дала ему полкроны на карманные расходы, сэр, - сказал Повис.
     - Ты столько всего накупил, Артур, что у тебя, наверно, не много осталось?
     - Да, сэр. И мистер Повис еще дал мне шиллинг и пять пенсов.
     - Вон как! Сколько же у тебя всего было?
     - Три шиллинга одиннадцать пенсов, сэр. И полпенни осталось.
     Одну за другой он вынимал свои покупки - грошовые игрушки для младших детей, погремушка для младенца, лента для Дженни, моток бечевки для Джима, шарики для Джонни, пачку табаку для Пенвирна, пакетик сластей всей семье. Генри всякий раз выражал подобающее восхищение.
     - Даже не пойму, как это тебе на все хватило. А это, верно, для тебя самого? Тут, по-моему, для каждого есть что-нибудь. Постой-постой. А матери ты ничего не купил?
     - Купил, сэр, - поспешно ответил за Артура Повис. В корзинке оставались еще два свертка, один длинный и необыкновенно тщательно завернутый; но лицо у мальчика стало такое несчастное, что вмешалась Беатриса:
     - Давайте лучше отложим до другого раза. Уже поздно, и вряд ли мама будет спокойна, если Артур пойдет в темноте скользкой тропой, да еще со всеми покупками.
     И Артур робко подтвердил:
     - Это верно, мне пора домой.
     - Правильно, - сказал Генри. - Он уже совсем засыпает. Ну, иди домой. И скажи отцу, что завтра я опять приду. Уолтер поднялся и взял несколько свертков.
     - Я провожу его до хорошей дороги, Би. Всю эту мелочь я бы на твоем месте рассовал по карманам, Артур.
     Они пошли к дверям, но по лицу мальчика было видно, что его все еще что-то мучит. На пороге он обернулся и бросил умоляющий взгляд на Повиса; тот вышел вслед за ними. Вскоре он вернулся с пакетом в руках.
     - Это вам, мэм. Никак не мог решиться сам отдать. Чуть было не заплакал.
     Слезы застлали Беатрисе глаза, когда они показала мужу подарок Артура. То была дешевая чашка с блюдцем, расписанная красными и синими розами и с надписью: "На память из Падстоу".
     - Очень мило с его стороны, - сказал Генри. - Молодец. Но уж слишком робок, надо его от этого отучить. Почему он не хотел нам показать, что он купил для себя? Постой-постой. Если тот сверток для матери, значит для себя он ничего не купил.
     - Для нее два подарка, сэр; второй у него в кармане, слишком драгоценный, чтоб показывать. Там хоть трава не расти, а матери нужно два подарка: один он ей отдаст сегодня, другим удивит завтра утром, потому что, говорит: "Мама сроду подарков не получала". Полдня мы их выбирали. Обыскали весь город. Чего только не смотрели - и книжечки с псалмами, и кастрюли, и ленты шелковые. Под конец выбрали медную брошку с голубым стеклышком и герань в горшке.
     - Значит, для себя он ничего не купил?
     - Ну нет, сэр, он еще не совсем святой! Просто он забыл, а когда хватился, осталось только полтора пенса. Совсем было расстроился, я уж думал - не миновать слез. Предложил ему шесть пенсов, но он не взял. Потом увидал губную гармонику за пенни и повеселел. И рад-радешенек. Заиграл прямо на улице, как шестилетнее дитя.
     Благополучно миновав опасное место, Уолтер пожелал Артуру спокойной ночи, тот мотнул в ответ головой и стал медленно спускаться с утеса; карманы его новой куртки оттопыривались, несколько свертков он нес в руках, другие висели через плечо. Лицо у него было печальное и озабоченное.
     Теперь, когда он остался один, мучительное сомнение овладело им, и он весь похолодел. Так ли он потратил свои три шиллинга и десять с половиной пенсов, не сплоховал ли? Может, если б он еще подумал, не спешил бы, он мог бы выбрать и лучше? В сотый раз он стал подсчитывать свои расходы.
     Шесть пенсов на сласти, пять на игрушки - одиннадцать. Лучше б я купил теплые рукавички маленькой. Как придут холода, она уж верно опять обморозится, бедная крошка. Прошлый год у ней все пальчики распухли; как она плакала жалостно. А маме надо было купить кувшин с портретом преподобного мистера Уэсли, это да... Три шиллинга и десять с половиной пенсов - целая прорва денег, а станешь тратить - и не заметишь, как уплывут...
     Вот и дождь перестал, а небо до чего ясное, все розовое и облачка, как цыплячьи перышки... совсем золотые. И как высоко... А ведь это к ветру: утром жди непогоды, уж это как пить дать, раз ветер с тон стороны.
     Он лизнул палец и поднял его, чтобы узнать, откуда ветер. […]

     Вдруг ей не понравится чашка? А она такая дорогая... целых шесть пенсов. Не купил бы я ее и губную гармошку, были бы маленькой рукавицы. Семь пенсов. Герань - восемь. Экая прорва денег. Но маме понравится. Цветы все красные, и в каждом посередке звездочка, капельная красная звездочка; торчит, как на булавке, такая красивая. И у каждой пять лучей. Ровно пять, я считал.
     У морских звезд тоже лучи, только они как обрубки, и на них вроде как иголки торчат. Рыбе от них беда. У них когда пять лучей, когда три, когда четыре, а то и целых семь.
     На небе тоже звезды. У них лучей нет, разве в туман только, а так они вроде круглые. Откуда это у них в туман лучи? Может, про это в словаре написано?
     Утром мама увидит брошку и обрадуется. Ей страх как нравится все голубое. И те голубые цветы на лугу она любит...
     Должно бы остаться больше полпенни... Лента для Дженни четыре пенса, брошка шесть. Еще четыре пенса... За что ж это еще четыре? А, верно, табак же! Отцу от табаку полегчает, у него уже четвертый день ни крошки. Ох и болит же небось нога, вся черная и распухла.
     Вот мастер Дик тоже ногу сломал, верно и болит же... Дик... Она велит говорить "Дик" и "дядя Уолтер".
     Чудно! Они все господа, а я ему: "дядя Уолтер". А большого джентльмена тогда как же? А вон морская ласточка полетела. Как близко, руку протянешь - и вот она. Пищит - громко, потом тихо, громко, тихо. Этак можно и на моей гармонике: громко, тихо... вроде как замирает. Крылья какие красивые... и длинные, а самые кончики загнутые. Отец говорит, это чтоб ловить ветер.
     Вы, ангелы небесные, Слетите к нам на землю...
     А у ангелов крылья тоже загнутые на концах? Или, может, им не надо ловить ветер? Может, они просто парят, как тикари, или прямо ходят по воздуху, как Иисус по морю Галилейскому... Как хорошо - Галилейскому... Галилейскому... Ласково так.
     Сколько пескороев, завтра будет пропасть наживки. А отец не может рыбачить - нога болит и лодки нет. Господи помилуй! Что ж это мы станем делать без лодки? Может, большой джентльмен справит ему новую? Должен бы.
     Вот опять летят ласточки. Какие крылья - длинные-длинные... будто она может лететь и лететь и никогда не остановится. Вот бы нам так... лететь... и далеко-далеко... далеко.
     Сам не зная отчего, он вдруг заплакал.

elodialla @ 2008-10-08T18:49:00

2008-10-08T14:59:48Z

Часть 5. О Иоганне Себастьяне Бахе

2008-09-15T08:34:19Z

Когда дух его отдавался импровизации, и время словно останавливалось, казалось, говорит сама богиня музыки. Тем, кто не слышал этих импровизаций, совершенно невозможно дать представление об их выразительности и красоте. Но я приведу отрывок из письма Иоганна Кирнбергера к другу, кое попало ко мне благодаря любезности последнего: «Когда г-н кантор садился за орган вне церковной службы, к чему его часто побуждали приезжие, он выбирал тему и разрабатывал ее в разных формах органной музыки таким образом, что тема оставалась неизменной, даже когда он играл два часа и более. Сперва он использовал тему во вступлении, затем в фуге в полном звучании органа. Потом он демонстрировал свое искусство, на разные лады варьируя тему — менял регистровку, играл то в трех-, то в четырехголосном складе. Затем следовало исполнение хорала, мелодия которого сочеталась с проведениями первой темы в трех или четырех голосах в самых разнообразных и изобретательных видоизменениях. Наконец, заключение импровизации составляла фуга, построенная на новом варианте основной темы или же — в соответствии с ее характером — с одной-двумя новыми темами».

Он обладал глубокими и основательными познаниями в теории музыки, но не был педантом. Так что верно заметил один из его друзей: «Пусть спросят великого Баха, который владел всей музыкой со всеми ее тонкостями и ухищрениями и чьи удивительные сочинения нельзя слушать без восхищения, думал ли он, достигнув такой искусности, хоть раз о математических соотношениях тонов, и вообще, прибегал ли к помощи математики, создавая свои грандиозные произведения». Я тоже уверена, что нет. Зачем математика тому, для кого музыка является плотью и кровью.

Вероятно, благодаря глубокому и естественному пониманию всех музыкальных вопросов, Себастьян был менее суров, чем многие другие учителя музыки, и предоставлял способным ученикам определенную свободу в обращении с правилами. «Две квинты и две октавы не должны следовать друг за другом, — говорил он, но добавлял с легкой улыбкой, так просветлявшей его суровое лицо, — это не просто обычай, это дурно звучит, а что звучит дурно, не может быть музыкой!» Сам он без колебаний нарушал правила, если чувствовал в этом настоятельную необходимость. Мне всегда казалось, что слова, сказанные Мартином Лютером об одном знаменитом музыканте, очень подходят и к Себастьяну: «Он повелевает звуками, и они делают то, что он хочет; иные же композиторы делают то, что им велят ноты». Другое высказывание Лютера, которое сам Себастьян часто и с удовольствием цитировал, гласит: «Не будем оставлять Дьяволу красивые мелодии».

Наш дом был всегда открыт для всех, действительно интересовавшихся музыкой, будь то знаменитости или бедные студенты. Себастьян дарил им все сокровища своей мудрости и опыта, всю прелесть своей игры.

«Себастьян Бах был гением высшего порядка. Дух его был столь своеобразен, столь грандиозен, что для того, чтобы его постичь, понадобятся целые столетия. Он с одинаковым мастерством играл на любой разновидности клавесина, а на органе — да кто же с ним сравнится? Рука его была гигантских размеров. Например, он мог брать левой рукой дуодециму, а тем временем промежуточными пальцами играть фигурации. Он разыгрывал пассажи на педальной клавиатуре с непревзойденной точностью; он умудрялся так незаметно смешивать регистры органа, что завороженный слушатель, можно сказать, утопал в этом колдовском водовороте. Руки его были неутомимы, они выдерживали огромную нагрузку — целыми днями за органом! На клавире он играл с таким же мастерством, как и на органе, обнаруживая титаническую силу. Комический стиль был ему так же привычен, как и серьезный. Он в одинаковой мере был и виртуозом, и композитором. К тому же он был так изобретателен, что в этом ему просто нет равных, разве что его собственный великий сын. Все эти достоинства Бах сочетал еще и с редкостным педагогическим даром».

«О Божественной музыке мы можем только гадать», — сказал он однажды. Но мне кажется, что сам он ближе других смертных подошел к небесной первооснове музыкального искусства. В этом нет никакого сомнения, если мы вспомним мотет «Споем Господу новую песню и пусть Святые восславят Его». Тот, кто, преисполненный чуда и счастливого трепета, с открытым сердцем слушает эту музыку, действительно чувствует, что в ее звучание вливаются голоса Святых праведников.

Мне всегда казалось, что удивительная сила духа Себастьяна в большой мере проявляется и в органных произведениях. Его игра на любимом инструменте, его органная музыка настолько вошли в мою жизнь с самой первой нашей встречи, что я не могу не написать здесь об этом. Нет нужды говорить, что некоторые его произведения для органа мне дороже других, — прелестная Пастораль в фа мажоре, Канцона ре минор и многие хоральные прелюдии из «Органной книжечки». Когда же Себастьян сам сидел за инструментом, все его сочинения казались мне удивительными. Меня словно обнимали чистые волны возвышенной красоты.

Часть 4. О Иоганне Себастьяне Бахе

2008-09-05T07:20:03Z

Себастьян замечательно умел воодушевлять. Казалось, руки его создают гармонии из воздуха, и если все получалось, лицо его выражало счастье. Но ни одна фальшивая нота или ритмическая неточность не ускользали от его чуткого уха. Он не был удовлетворен, пока музыка — все голоса и все инструменты — не превращалась в единый и чистый гармонический поток. Эта единственная в своем роде звуковая чистота и цельность требовали много работы, как от него самого, так и от остальных музыкантов. За исключением совсем уж тупоголовых школяров, он умел вдохнуть энтузиазм и благочестие во всех, кто имел хоть какое-то музыкальное чувство, так что большинство исполнителей работали охотно и с увлечением, дабы заслужить его похвалу. Он сам говорил: «Хорошо известно, что те из учеников, кто любит музыку, всегда охотно предлагают мне помощь. Я, со своей стороны, никогда не имел к ним претензий: они без колебаний готовы помогать мне и с вокальной и с инструментальной музыкой и делают это до сих пор добровольно и бесплатно».

Он раскрывал для них все возвышенное благородство музыкального призвания, требующего тяжелого труда, творческого горения и преданности. «Он зажигает огонь в наших сердцах, — сказал мне один из учеников Себастьяна при расставании, — и музыка всегда будет говорить с нами его голосом». Как радостно мне было видеть этих юношей, окружавших моего Себастьяна, таких нетерпеливых, преданных, исполненных молодой горячности и любви к музыке! Я знаю все: как они трудились, копируя музыку своего наставника, чтобы сохранить ее для себя после расставания с ним, как они учились контрапункту, как сочиняли под руководством Себастьяна и с трепетной гордостью несли ему плоды своих трудов, как они играли на многих инструментах, более всего на органе и клавире.

«По-моему, святым покровителем музыки является не какая-нибудь симпатичная итальянка Святая Цецилия, — сказал мне как-то Кирнбергер, — а наш старый добрый немецкий Святой Себастьян, вобравший в себя всю музыку мира!»

«Матушка Бах, можно мы с Вами поболтаем немного?» — так говорили они, и я уже знала, о ком и что они хотят мне поведать. «Мы преклонялись перед этим великим человеком и одновременно отдыхали душой, — сказал мне однажды ученик Себастьяна Генрих Гербер, — когда смотрели на него, окруженного учениками, с ангельским терпением объяснявшего простейшие правила гармонии или игры по цифрованному басу, или верную клавирную аппликатуру. Он был для нас идеалом — мы дивились тому, как в нем объединились точные познания и исполнительский дар. А те мгновения, когда он откладывал в сторону книги и ноты, садился за клавир или орган и, импровизируя, отдавался полету своего гения! Боже правый, ради этих моментов мы и жили! Что это была за музыка — я не мог спать от нее по ночам, она продолжала звучать во мне. Мне хотелось смеяться, мне хотелось плакать. Мы все до самой могилы этого не забудем».

«Если голосу нечего сказать, он должен молчать», — так говорил он ученикам.

«Вам должно быть известно, — говорил магистр Пичель, который специально познакомился с Себастьяном, дабы послушать его импровизации, — этот знаменитый человек, пользующийся в нашем городе наибольшей благосклонностью и вызывающий восхищение у знатоков, приобретает способность завораживать людей своими комбинациями звуков лишь после того, как поиграет что-нибудь с листа и тем самым активизирует свое воображение. Искусному музыканту, о котором тут идет речь, обычно доводится играть с листа нечто, обладающее меньшими достоинствами, чем его собственные находки». Себастьян, слышавший это высказывание, лишь улыбнулся, но ничего не сказал.

Великие мира сего всегда одиноки, и в этом они подобны Всевышнему.

В Себастьяне жило странное противоречие: в повседневных делах он был очень аккуратен, дотошен и бережлив, в музыке же — удивительно богат и расточителен. Разумеется, не следует забывать, что все это богатство, воистину дар Божий, основывалось на тяжелой непрерывной работе. Его ум никогда не впадал в летаргию самоуспокоенности, и он не переставал переделывать свои произведения — даже умирая, он был занят этим делом. К нему, я чувствовала, могли бы относиться слова Экклезиаста: «Ибо сон приходит среди множества трудов твоих...»

Часть 3. О Иоганне Себастьяне Бахе

2008-09-04T07:35:49Z

Себастьян был всегда готов сойти со своих горних высот и мягко взять за руку каждого ребенка или начинающего, чтобы вести их к высшему совершенству.

Он не жалел никаких усилий, работая с теми, кого называл «алчущим познания юношеством». При этом он следовал своей глубоко продуманной методе. Усаживая начинающих (к примеру собственных сыновей) за клавир, Себастьян сперва обучал их звукоизвлечению и аппликатуре. Особенно внимательно следил он за естественным подкладыванием большого пальца (если клавиристы до него и использовали большой палец, то перекладывали его над остальными, что было весьма неуклюже). Себастьян применял также большой палец, наряду с прочими, в трелях и украшениях. Ученикам не позволялось играть что-либо серьезное, пока они с полной свободой не осваивали эти приемы, поэтому он написал множество упражнений, предназначенных прежде всего для тренировки пальцев. Однако эти упражнения были столь мелодичны, что давали пищу и для души — это сильно облегчало техническую работу. Я часто бывала свидетельницей такой картины: Себастьян встает со своего места у клавира, где ученик безуспешно сражается с какой-либо трудностью, и, взяв нотный лист, записывает какую-нибудь маленькую «инвенцию». При этом его рука едва поспевает за полетом фантазии, и та или иная трудность предстает в этой пьесе в самой ясной и привлекательной форме — так что ученик из любви к учителю и музыке с новым воодушевлением принимается за работу. Я то и дело слышала от Себастьяна такие слова, обращенные к ученикам: «У вас на каждой руке по пять здоровых пальцев, как и у меня. Если вы будете как следует упражняться, они научатся играть так же, как и мои. Нужно лишь усердие!»

Во имя Божие Себастьян писал все свои произведения, и большие и малые.

Да, я чувствовала, что Себастьян способен сочинять сладостную музыку, достойную Святого Младенца, а колыбельную из Рождественской оратории могла бы петь сама Пречистая над спящим Сыном.

Когда Себастьян веселился, он заражал нас всех — это был настоящий фейерверк шуток, выдумок и смеха.

Некоторая суровость, проявлявшаяся в характере Себастьяна, полностью исчезала дома. Он был весь открытость и доброжелательность и всем сердцем откликался на то, что рассказывали ему дети. Каждая мелочь из уст самого маленького была ему интересна. Как и положено детям, все уважали и любили его, но в их любви было гораздо меньше страха, чем в других семьях. Я могу совершенно точно засвидетельствовать: он никогда не поднял на них руку.

Фуги Себастьяна совсем другие — свежие, блестящие и веселые как бегущий поток, и нежно-печальные, и торжественные.

Искусность его обращения с самыми старыми и ветхими инструментами была такова, что, казалось, органы любят его и обретают под его руками свои былые достоинства.

Зильберман: «Ты действительно великий гений, и нет на свете ничего, что не было бы тебе известно».

Под всей его внешней силой и суровостью таилось чувствительное и ранимое сердце.

Геснер же писал (с его разрешения я скопировала себе этот отрывок): «Все это, Фабий, ты счел бы совершенно незначительным, если бы мог восстать из мертвых и увидеть Баха — говорю именно о нем, ибо не так давно он был моим коллегой по лейпцигской школе Св. Фомы, — если бы мог ты видеть, как он обеими руками и всеми пальцами играет, скажем, на нашем клавире, который один заключает в себе множество кифар, или же на том инструменте инструментов, в котором мехи вдыхают жизнь в бесчисленные трубы, — как он успевает действовать то обеими руками, то проворными ногами, в одиночку извлекая целый сонм самых разных, но, тем не менее, взаимосогласованных звуков, — если бы, говорю, ты видел, как он, делая нечто недоступное целому отряду ваших кифаристов и тысячам флейтистов, не просто, как кифаред, ведет мелодию и играет свою партию, а следит сразу за всеми партиями и, при 30 или даже 40 исполнителях, одного призовет к соблюдению ритма и такта кивком головы, другого притопыванием ноги, третьего предостерегающим пальцем, этому задаст тон в высоком регистре, тому в среднем, еще одному в нижнем, — как он, исполняя труднейшую из всех партий, в то же время, при самом громком совместном музицировании, тотчас замечает, кто и где нарушил стройность звучания, — как он поддерживает всеобщий порядок, везде и всюду успевает предотвратить недостатки, а если где-то был допущен промах — восстановить точность, — как он, до мозга костей пронизанный ритмом, выверяет тонким ухом все гармонии и один, при всей ограниченности возможностей одного горла, собственным голосом воспроизводит все голоса. Хотя вообще я большой почитатель древности, я все же думаю, что мой друг Бах — или тот, кто ему подобен, если таковой имеется, — один во много раз превосходит и Орфея, и Ариона».

Часть 2. О Иоганне Себастьяне Бахе

2008-09-03T09:30:17Z

Он сказал мне однажды, что у тех, кто носит музыку в своем сердце, кожа тоньше, чем у других людей.

Я никогда не видела, чтобы успех волновал его, а отсутствие оного расстраивало.

Его друг веймарских лет говорил мне как-то, что благочестивая трогательная музыка Себастьяна, звучавшая во время служб, рождала в слушателях предчувствие небесных радостей и осталась навсегда в их восторженных воспоминаниях.

Огромное творческое превосходство над всеми смягчалось добротой его щедрого сердца.

Где бы Себастьян ни был, он всегда стремился послушать других музыкантов. Его очень огорчало, что все его старания познакомиться с г-ном Генделем оказались напрасны. Себастьян восторгался музыкой этого мастера и потратил много часов на переписывание его партитур — благословенный труд, в котором я ему охотно помогала. В Лейпциге он руководил прекрасным исполнением кантаты Генделя о Страстях Господних. Поскольку оба музыканта родились в Саксонии в один год, Себастьяну казалось, что и вне искусства между ними существует некая связь. Он неоднократно пытался встретиться с Генделем. Однажды, когда тот на короткое время остановился в своем родном городе Галле, Себастьян специально отправился туда из Кётена, но прибыл на место вечером того дня, когда Гендель уехал. Десять лет спустя, во время следующего посещения Генделем Галле, Себастьян через сына передал ему очень любезное приглашение встретиться в Лейпциге - сам он в тот момент неважно себя чувствовал и не мог лично прибыть в Галле. Но г-н Гендель не нашел возможности приехать. Себастьяна вновь ожидало разочарование — так ему и не довелось увидеть и услышать великого композитора, музыкой которого он восхищался.

Лишь осенью он немного путешествовал, и то лишь для того, чтобы испытать новый орган и составить отзыв о нем. Со всех сторон его осаждали просьбами об этом, ибо выяснилось, что он так же хорошо разбирается в органах, как и играет на них, и суждения его всегда безошибочны и беспристрастны. Друзья часто говорили ему по этому поводу, что своей откровенностью и честностью он наживает себе врагов — никогда не покривил он душой в угоду кому-либо и не оставил без внимания малейшего недочета. «В том, что касается органа, не бывает мелочей», — так говорил он обычно. Пробуя инструмент, Себастьян в первую очередь включал все регистры, чтобы определить, «здоровы ли у него легкие» — так говаривал он в шутку. Затем он обследовал все до последних мелочей. Органный мастер, чья совесть была нечиста, имел все основания опасаться Себастьяна.

Осенью 1717 года молодой князь Леопольд Ангальт-Кётенский обратился к Себастьяну с вопросом, не пожелает ли он стать его капельмейстером. Себастьян охотно принял это предложение, ибо чувствовал досаду, что аналогичный пост, освободившийся в Веймаре, достался другому. К тому времени старый веймарский капельмейстер умер, и он имел все основания предполагать, что эту должность предложат именно ему. Однако предпочли сына покойного, весьма посредственного музыканта. Мне кажется, это действительно очень обидело Себастьяна. Свою досаду он выразил открыто, потребовав у герцога отставку в столь резкой и решительной форме, что тот дал приказ посадить Себастьяна на месяц под арест. По-моему, отсутствие личной свободы — одно из самых тяжелых обстоятельств в жизни придворного музыканта.

Ибо он был создан для церковной музыки — высшего выражения его глубоко религиозной натуры.

Мне кажется, Себастьяна было нелегко узнать и понять - даже тем, кто любил его. Я тоже наверняка не поняла бы его, если бы с самого начала не полюбила. В разговорах о серьезных вещах он вел себя очень сдержанно, он вообще открывался не в словах, а во всем своем поведении, характере, поступках и, конечно, прежде всего в своей музыке. Он был самым набожным человеком из всех, кого я знала. Это звучит странно, если подумать о моих знакомых - добрых лютеранских пасторах. Весьма достойные мужи, они считали делом своей жизни произнесение проповедей с примерами из Св. Писания. Религиозность Себастьяна была иной, она не проявлялась открыто, но присутствовала всегда и во всем. Многое в его натуре наполняло меня страхом, особенно в первые годы нашего супружества, например, неколебимая как скала сила — основа его доброты. Глубоко в сердце он носил образ распятия, и его самая благородная музыка — это крик жаждущего смерти, вырывающийся при видении воскресшего Спасителя.

Себастьян ненавидел расточительность и отсутствие пунктуальности, то есть расточительность времени — самого драгоценного дара, единственного, который, по его словам, не дается человеку дважды.

Часть 1. О Иоганне Себастьяне Бахе:

2008-09-02T07:21:26Z

Муже и Отце, Великом Мастере, Музыканте, Учителе и Гении, о его Музыке, Вере и Любви

Из книги "Иоганн Себастьян Бах. Хроника Жизни. Изложена его вдовой Анной Магдаленой Бах, урожденной Вюлькен"

Он показался мне огромным, хотя на самом деле был лишь немного выше отца. Но почему-то он производил впечатление человека высокого, широкоплечего, сильного. В нем было что-то от каменной глыбы, и когда он стоял среди людей, то казался больше их и телом, хотя на самом деле лишь его сердце и дух были выше и сильнее, чем у остальных. Каспар говорил мне вчера, что и он всегда ощущал его телесное и духовное превосходство над всеми людьми, его окружавшими. Значительность была в самом его существе, а не в том, что он говорил — Бах был очень серьезен, спокоен и редко вел непринужденные беседы, да и то лишь с самыми близкими людьми.

Ему казалось, что усердие, напряженный труд и набожность могут каждого поднять до его уровня. Часто говорил он ученикам, стоя у клавира: «Если ты будешь усерден как я, ты будешь скоро играть так же». Один из учеников, занимавшихся с ним органной игрой, зная, что мне очень нравятся высказывания Себастьяна, зашел как-то ко мне и рассказал следующее. Себастьян только что великолепно играл ему на органе, и ученик не мог удержаться от бурного выражения восторга. Бах недовольно посмотрел на него и сказал в ответ: «Тут нечему удивляться! Нужно только нажимать в нужный момент нужные клавиши, остальное делает орган».

Старшего брата, у которого Себастьян воспитывался, я никогда не видела. Знаю только, что Себастьян всегда отзывался о нем с большим уважением и благодарностью, и в поздние годы сторицей отплатил его сыновьям за добро, которое тот для него сделал. О многих вещах с Себастьяном нельзя было спорить. Чего он совсем не выносил, так это проявления малейшего неуважения к какому-либо своему родственнику, даже самому отдаленному. Поэтому я никогда не могла дать выход тому недоброму чувству, которое питала к его старшему брату. На нем, с его жадностью или черствостью, лежит вина за то, что у Себастьяна всю жизнь болели глаза. Брат владел сборником знаменитых пьес известных композиторов, но запрещал любознательному ребенку изучать имевшуюся у него музыку. Упомянутый нотный том хранился в решетчатом ящике для документов. На протяжении многих месяцев мальчик ночами тайком усердно переписывал пьесы из полюбившегося ему сборника, вглядываясь сквозь прутья решетки в нотные страницы при свете луны, ибо свечи у него не было. Неудивительно, что такое перенапряжение причинило его глазам большой вред. Когда переписка была наконец закончена и он начал играть с таким трудом обретенную музыку, брат сразу раскрыл его уловку и отобрал у него рукопись. Себастьян получил ее лишь после смерти брата. Он рассказывал мне об этом происшествии, нимало не осуждая брата за его суровость. Но случай этот показывает, сколь рано проявились у Себастьяна характер и сила воли.

Надо сказать, что руки у Себастьяна были особенные — большие, исключительно сильные и с необычной растяжкой. Он мог держать клавишу большим пальцем или мизинцем, а остальными абсолютно свободно играть трели или сложнейшие переплетения голосов. Мне и сегодня кажется, что за органом для него не было ничего невозможного, мало того, все было доступно с легкостью. При этом он всегда считал, что художественное совершенство его игры — лишь плод усердия, и может быть достигнуто всяким, кто серьезно и с чистым сердцем работает. Но в этом вопросе даже лучшие его ученики с ним не соглашались — чем способнее как музыканты они были, тем более восхищались они его талантом, коим не обладал никто, и получить который невозможно никаким трудом. Сам Себастьян нимало не гордился своим удивительным даром, он вообще не считал этот дар принадлежащим именно ему. Музыка была для него действительной жизнью, музыкант же — лишь орудием, у которого нет оснований гордиться своими достоинствами.

Вероятно, задолго до того, как с ним попробовали заниматься земные учителя, наставниками Себастьяна были музицирующие ангелы.

«Время, — говорил он, — это один из величайших даров Божьих, за который нам еще придется отчитаться перед троном Всевышнего». День за днем он преподавал, сочинял, играл на органе, клавире, виоле или другом каком-нибудь инструменте. Кроме того, он много занимался семьей, а если еще оставалось время, то читал книги, которые мало-помалу собирал на протяжении всей жизни. Таким трудолюбием он отличался с юности, и когда современники восхищались его достижениями, он коротко отвечал, что это лишь плод тяжелой работы. Восторги толпы никогда не производили на него впечатления, лишь признание действительно серьезных музыкантов подчас доставляло ему удовольствие. «Я играю, — сказал он мне однажды, — для лучшего музыканта в мире. Даже если его нет здесь, я играю так, словно он присутствует». Мне всегда казалось, что сам Себастьян и был таким музыкантом, но я не осмеливалась высказывать это, ибо он очень не любил подобные речи.

Музыка от А до Я. Занимательное чтение с картинками и фантазиями. Э.Финкельштейн

2008-08-21T08:57:51Z

— Ваш возраст?

— Лет, пожалуй, тысяч пять, десять, а может быть, и все двадцать… Кто его знает?

Прекрасно выглядит Арфа для своего почтенного возраста. Изящная, как крыло гигантской бабочки. Смотрится по-королевски: внизу педали сверкают золотом, вверху на тонкой колонне что-то вроде маленькой резной короны. И тончайшая накидка из 46 струн.

— Ваше происхождение?

— Божественное! Один ученый монах писал в давние времена, что меня изобрел бог Меркурий. Нет, возражал другой: Арфу подарил людям сын Зевса Амфеон. А третий в ученом споре свое отстаивал: это инструмент египетского бога Тота. (Голос у Арфы негромкий, нежный, ласковый. Он журчит, как лесной ручеек, он убаюкивает, он утешает).

— Неужели вы всерьез верите в свое божественное происхождение?

— Признаться, это очень мне льстит. Так приятно, когда поклоняются твоей красоте! Вам известно, конечно, что древние египтяне писали иероглифами, каждый иероглиф изображал целое слово. Так вот… (Голос Арфы стал совсем тихим, гулким и таинственно далеким). Когда они хотели написать слово «прекрасное», то, представьте, рисовали именно мой портрет.

— Значит, считать вас египтянкой?

— Почему же только египтянкой! Считайте меня также уроженкой Китая, Океании, обеих Америк — Северной и Южной, Европы, Средней Азии... Да и был ли такой древний народ, который бы меня не знал?!

— Но кто-то же первым сделал вас?

— Ну, если вы так настаиваете… Какой-то первобытный охотник, пустив стрелу, вдруг услышал, как запела тетива лука. Натянул на дугу лука несколько жил. Получился многострунный щипковый инструмент. А где много струн — там я, Арфа.

Смотрите-ка, какой я была простушкой! (Арфа залилась смехом. Всякий смех "приходилось слышать: кто похрюкивает, развеселившись, кто пыхтит… Смех Арфы необыкновенно красив. Он сверкает, переливается, как струи фонтана. Слушать бы и слушать. Но надо ведь и вопросы задавать).

— Есть ли у вас родственники? (Арфа растрогалась, раскрыла пухлый семейный альбом с портретами
музыкальных инструментов. У всех без исключения общая фамильная черта — струны).

— Вот моя милая сестричка, подруга детских лет. Древние греки звали ее Лира. А это тоже моя родная сестра по имени Лютня. Лет триста назад была любимицей всей Европы. Но — судьба… Вышла на пенсию, поселилась в музее. Правда, в последнее время стала изредка появляться на людях среди других старинных инструментов: то на концерте выступит, то на грампластинку запишется. А это… (Дорогой читатель, я приглушу на время голос Арфы. Родственников у нее так много…)

— Знаете, как бывает, — сказала Арфа задумчиво, — кто-то ближе из родни, кто-то дальше. Лично я близкими считаю те струнные инструменты, на которых играют щипком.

— И последний вопрос: где вы сейчас работаете?

— В симфоническом оркестре, это моя основная работа. Не скрою, люблю красоваться в большом коллективе. Но я не отказываюсь выступать на концертной эстраде и одна. Очень охотно соглашаюсь играть в ансамбле — если нужно кому-то аккомпанировать…

                Муза Clive Morley Harps

  Европейская Ладовая Арфа Dusty Strings

           Древний Египет

    Древняя Греция

    Древнеегипетская Арфа

  Иранская Арфа

   Европейская Арфа (XVIII век)

Калипсо Selena Harps

Беседы об искусстве. О.Роден

2008-08-19T06:52:18Z

"Я лично называю полезным все, что дает нам счастье. А на свете ничто не делает нас более счастливыми, чем созерцание и мечта. Вот о чем совершенно забывают в наши дни. Человек, снявший с себя обузу повседневных забот, мудро наслаждается бесчисленными чудесами, предстающими его взгляду и духу на каждом шагу, он шествует по земле как бог. Его опьяняет созерцание прекрасных существ, образчики человеческого и животного мира трепетно окружают его, играя юными мышцами, это очаровательные живые машины, гибкие, стройные, чуткие; он лелеет радость, бредя вдоль брегов и долин, где весна расточает роскошь своих зеленых цветущих празднеств, фимиам испарений, шуршание и шелест пчелиных крылышек, любовные песни; он приходит в экстаз от серебряной ряби, которой покрывается смеющаяся поверхность вод; он с энтузиазмом следит за Аполлоном, золотым богом, силящимся отогнать тучи от земли, а те неохотно раздвигаются, подобно одеждам стыдливой возлюбленной.

Какой смертный более счастлив, чем он? И поскольку именно искусство учит и помогает нам оценить эту радость бытия, невозможно отрицать его пользу.

Речь идет не только об интеллектуальных наслаждениях, но и о значительно большем. Искусство указует людям смысл их жизни. Оно пробуждает в них чувствование жизни, помогает уяснить свое предназначение и жизненные цели."

Струна. К.Паустовский

2008-08-18T11:00:03Z

Осколок снаряда порвал струны на скрипке. Осталась только одна, последняя. Запасных струн у музыканта Егорова не было и достать их было негде, потому что дело происходило осенью 1941 года на осажденном острове Эзеле, в Балтийском море, на небольшом его клочке, — где советские воины отбивали непрерывные атаки немцев.

Война застала в Эзеле нескольких советских актеров — мужчин и женщин. Днем мужчины вместе с бойцами рыли окопы и отбивали немецкие атаки, а женщины перевязывали раненых и стирали бойцам белье. Ночью, если не было боя, актеры устраивали концерты и спектакли на маленьких полянах в лесу.

— Хорошо, — скажете вы, — конечно, в темноте можно слушать пение или музыку, но непонятно, как актеры ухитрялись разыгрывать спектакли в ночном лесу. Что в этом мраке могли увидеть зрители?

Но война и отсутствие света по ночам создали свои традиции и выдумки. Как только начинался спектакль, зрители наводили на актеров узкие лучи карманных электрических фонариков. Лучи эти все время перелетали, как маленькие огненные птицы, с одного лица на другое в зависимости от того, кто из актеров в это время говорил.

На Егорова зрители никогда не наводили лучи фонариков. Всегда он играл в темноте, и единственной точкой света, какую он часто видел перед собой, была большая звезда. Она лежала на краю моря, как забытый маяк.

Струны на скрипке были порваны, и Егоров больше не мог играть. На первом же ночном концерте он сказал об этом невидимым зрителям. Неожиданно из лесной темноты чей-то молодой голос неуверенно ответил:

— А Паганини играл и на одной струне…

Паганини! Разве Егоров мог равняться с ним, с великим музыкантом!

Все же он медленно поднял скрипку к плечу. Звезда спокойно горела на краю залива. Свет ее не мерцал, не переливался, как всегда. Егоров заиграл. И неожиданно одна струна запела с такой же силой и нежностью, как могли бы петь все струны.

Тотчас вспыхнули электрические фонарики. Впервые их лучи ударили в лицо Егорова, и он закрыл глаза. Играть было легко, будто сухие, легкие пальцы Паганини водили по изуродованной скрипке.

...В коротком антракте войны, в глухом лесу, где пахло вереском и гарью, звенела и росла мелодия Чайковского, и от ее томительного напева, казалось, разорвется, не выдержит сердце.

И последняя струна, действительно, не выдержала силы звуков и порвалась. Сразу же свет фонариков перелетел с лица Егорова на скрипку. Скрипка замолчала надолго. И свет фонариков погас. Толпа слушателей только вздохнула.

Я рассказываю подлинный случай. Поэтому напрасно вы будете ждать ловко придуманной развязки. Егорову не на чем было играть, он стал обыкновенным бойцом в обыкновенном отряде. И во время одного ночного боя советский воин отдал свою жизнь за Родину.

Его похоронили в грубой песчаной земле. Накрапывал дождь. Море затянуло туманом...

Скрипку Егорова бойцы положили в футляр, зашили в старое байковое одеяло и передали летчику, улетавшему в Ленинград. Летчик сразу же набрал высоту, чтобы уйти от немецких зениток. Десятки огней вспыхивали за хвостом самолета.

В Ленинграде летчик отнес скрипку к известному дирижеру. Тот взял ее двумя пальцами, взвесил в воздухе и улыбнулся; это была итальянская скрипка, потерявшая вес от старости и многолетнего пения.

— Я передам ее лучшему скрипачу нашего оркестра,— сказал летчику дирижер.

Где теперь эта скрипка — я не знаю. Но где бы она ни была, она играет прекрасные мелодии, знакомые нам и любимые нами, как каждое слово Пушкина, Шекспира и Генриха Гейне. Она играет мелодии Чайковского, заставляя сердца слушателей дрожать от гордости за гений своей страны, за гений человека.

Специально для alizbar, katerinachay и Lasombra :)